Биография. Фотоальбом. Увлечения. Интервью. Титулы и награды.

Дискография. Стихи и песни. Книги. Ноты. Рок.

Видеоклипы. Кино. Театр. Студия звукозаписи.

Концерты и гастроли. Архив выступлений.

Ленинград. Флот. День Победы.

Общественная деятельность. Благотворительность. Мастерская.

Друзья и помощники. Благодарности.

"Собеседник".
№ 35. 6-12.09.2001

Александр Розенбаум: за мой Ленинград любому горло перегрызу

— А с чего вы взяли, будто я не могу по родному городу перемещаться пешком? Конечно, у меня есть автомобиль, мы потом в нем прокатимся. Нормальная машина, «Линкольн» называется. Она меня вполне устраивает.
— Почему же сейчас вы безлошадный?
— Одолжил авто жене, она с утра поехала по неотложным делам. После обеда машина будет в моем распоряжении, а пока можно и такси воспользоваться.
— Обычно вы сами за рулем?
— Я не умею водить. Родители, всю жизнь проработав врачами, так и не накопили на машину, у меня тоже долго не было денег на ее покупку. Сначала учился, потом работал на «скорой».
— Ну а после почему не сдали на права?
— Сегодня могу купить хоть целый автопарк, но, чтобы сесть за руль, надо идти на курсы, заниматься с инструктором, а у меня нет на это ни времени, ни желания. Проще перемещаться по Ленинграду с профессиональным водителем. Да и безопаснее так. Я несколько раз попадал в автоаварии. Последняя случилась в октябре 99-го на трассе Черкассы—Киев в километре от того места, где погиб депутат Чорновил. Там дорога проходит по бывшему кладбищу, и машины постоянно бьются. Вот и мы влетели. Видите, шрам на башке остался?

«Но помнят все ребята На улице Марата, Что я имел большой авторитет...»
— Вы сказали: Ленинград. Похоже, так и не привыкли, что город отныне Петербург?
— Моя бабушка — петербурженка, и внук тоже, а я, как ни крути, ленинградец. Им родился, им и помру. Ленинград — другого имени у моего города быть не может. И нет здесь ностальгии по коммунистическому прошлому или поклонения памяти великого Ленина. Если вам так уж нужна привязка к чему-то конкретному, могу предложить версию, что Ленинград — город Лены, моей жены.
— Подозреваю, вне зависимости от того, Лениным или ленинским жителем считаете себя, первые ваши воспоминания связаны не с Питером, а с заштатным Зыряновском.
— Плохо помню нашу жизнь в Казахстане. Хотя, как ни странно, многие места узнал, когда несколько лет назад приезжал в Зыряновск. Вспомнил больницу, где работали мама и папа и где я дневал и ночевал, ибо родителям не с кем было оставить меня дома. Вспомнил наш дом, нашу лестничную площадку. Все это, конечно, стало гораздо меньше, поскольку я теперь гораздо больше... В Зыряновск мы приехали, когда мне исполнился год, и уехали через пять лет.
— Родители отправились в Казахстан по доброй воле?
— Господи, это же был 52-й год: «дело врачей», гонения на евреев и все такое прочее! Отец прошел войну, имел ордена и медали, все годы учебы в мединституте возглавлял партбюро курса, получил диплом с отличием и персональное приглашение с кафедры, после чего был распределен в Восточно-Казахстанскую область. О какой доброй воле тут можно говорить? Ехать с годовалым ребенком в тмутаракань мало счастья, но родители подчинились чужой воле. Спасибо, что на волне сталинской борьбы с космополитизмом их в тюрьму не запихнули, не расстреляли! Папа работал главврачом, его до сих пор в Зыряновске боготворят. Для старожилов я не популярный артист, а сын Якова Шмарьевича, авторитетнейшего доктора, депутата городского Совета.
— С Зыряновском понятно. А Питер для вас с чего начинается?
— С нашего старого двора-колодца на Невском. С коммунальной квартиры. С футбола. С игры на гитаре. С ухаживания за девочками. С тайком выкуренной сигареты... Все, как у всех, у тех, кто рос и взрослел на рубеже 50—60-х.
— Вы из Казахстана вернулись в свою квартиру?
— Не было у нас никакой квартиры! Сначала жили у одной бабушки в двадцатиметровой комнате в коммуналке, а потом, когда из Оша приехал папин брат, перебрались в дом на углу улицы Марата и Невского к Анне Артуровне, моей второй бабушке, на ее шестнадцать с половиной метров. Так и жили впятером, пока в 66-м году отец не получил свою первую отдельную квартиру. Ему тогда было сорок три года.
— А Михаил Минин, давший вам первые уроки игры на гитаре, жил там же, на улице Марата?
— Нет, Михаил Александрович был соседом Цили Ильиничны, папиной мамы. Он показал мне три или четыре аккорда, которых оказалось достаточно, чтобы играть во дворе и на вечеринках у родителей. Батя мой хорошо пел, а я ему аккомпанировал. Папина любимая — «С одесского кичмана сбежали два уркана...»
— Специфическое произведение.
— Учтите, папаша у меня уролог, а мама гинеколог.
— Блатные профессии.
— Может, для кого-то и так, а мои родители взяток не брали. Максимум, что себе позволяли, коньяк — папа и цветы — мама. Но я о другом сейчас говорю, о среде, в которой рос. Из меня не пытались сделать оранжерейное растение, не ограждали от жизни. Можете представить, какими книгами я был окружен с детства, так сказать, с учетом медицинской специализации родителей. Про ЭТО и про ТО я все знал к первому классу. Стоило ли после этого стесняться песенок про урок?
— Во дворе гитара вам помогала?
— Еще как! Есть фото, где я в окружении пацанов, каждый из которых на голову меня выше. Одиннадцатилетним гужевался с шестнадцатилетними и был в большом авторитете только из-за того, что умел играть. Меня и пальцем не смели тронуть: «Роза наш, он паханам поет!»
— Роза?
— Ну да. Так меня звали. И еще Шиповником. За повышенную колючесть... Репертуар у меня тогда был обширный — от песен советского кино вроде «Плыла, качалась лодочка по Яузе-реке» и «Старый клен стучит в окно» до классической «Мурки»... Играл во дворе до поступления в медицинский. Потом учеба стала отнимать много времени.

«Доктор Бун и Альперович, Регельман, Гильгоф Н. Львович...»
— Выбор профессии был предопределен свыше?
— никогда не мечтал стать летчиком или космонавтом. Вот зоологом или геологом — да. Но к десятому классу неожиданно понял: пойду в медицинский. Я ведь, по сути, родился в белом халате, с детства был окружен врачами, все разговоры шли о болезнях и пациентах, даже мой роддом находился на территории 1-го мединститута, куда я в итоге и поступил.
— Чтобы вскоре быть исключенным.
— На втором курсе у меня возник конфликт с заведующим кафедрой гистологии.
— Это что такое?
— Наука о тканях. Не заладились отношения — и все. Повис «хвост», меня вынудили повторно прослушать курс... Словом, пришлось восстанавливаться через год.
— А в «скорую помощь» вы сами попросились?
— Уже после пятого курса я подрабатывал врачом «неотложки», а потом распределился на 1-ю подстанцию, где провел пять лет. Там был замечательный коллектив, который вспоминаю с теплом.
— «Доктор Бун и Альперович, Регельман, Гильгоф Н. Львович»?
— Да, это все реальные люди. Ни одной вымышленной персоны! В одном куплете я зарифмовал шестнадцать еврейских фамилий. Думаете, это легко? До сих пор горжусь, что справился с такой тяжелой литературной работой.
— И где же сейчас эти зарифмованные товарищи?
— Кто где. Шноля нет в живых, Альперович трудится на ниве бизнеса, Гильгоф Наум Львович по-прежнему в медицине, заведует отделением неотложной помощи, Лехцер в эмиграции, доктор Бун недавно пережил операцию по кардиошунтированию...
— На 1-й подстанции никого не осталось?
— Пара-тройка человек. На «скорой» трудно работать людям старше 50. Все-таки серьезная физическая нагрузка.
— А вы давно наведывались на улицу Попова, 16-б?
— На днях заглядывал, но неожиданно нарвался на скандал. Какая-то врачиха, которую я знать не знаю, вдруг разоралась, что нечего здесь шляться посторонним. Не стал спорить, развернулся и ушел, хотя неприятный осадок из-за этой дуры остался. Плохо наши люди переносят чужие успехи, плохо...
— Обиделись?
— Мне много раз мелко пакостили, но я не коплю злобу. На больных, как говорится, не обижаются. На то я и врач, чтобы не реагировать на подобное. А вот измену не прощаю. К счастью, меня всего дважды предавали. Этих людей постарался вычеркнуть из жизни.
— А город, ваш город вас предавал?
— Я слишком хорошо знаю Питер, чтобы говорить так однозначно. У меня есть песня со словами «Ты не санкт, Петербург...» Этот город всегда убивал тех, кто любил его больше жизни.
— Почему так?
— Последним урожденным петербуржцем, который управлял городом, был Николай Александрович Романов, самодержец российский. Последующие правители — некоренные жители Питера. Это не значит, что они не любили город или не желали ему блага, но, наверное, это была не совсем та любовь. Питер никогда не умел защищать, поддерживать преданно служивших ему. Вспомним Иосифа Бродского, как он уезжал отсюда. Ладно, Бродский получил свое за рубежом, а, скажем, Эдуард Хиль так и не стал народным артистом СССР. Для этого кому-то надо было похлопотать в Москве. А возьмем новоиспеченного нобелевского лауреата Жореса Алферова. Это сегодня Жорес Иванович вон где, на какой высоте! А кто помогал ему год назад, хотя и тогда он был ученым с мировым именем? Таких примеров можно привести десятки, но не хочу развивать эту тему. И так стараниями московских журналистов Питер окрестили криминальной столицей России. Если еще и я стану поливать родной город...

Далее >>